Тату-мастер из Петербурга: о предвоенной зиме, доме под Белградом и поездке в Воронеж после 2022

Первым, что сломалось, был снег.

Зимой между двадцать первым и двадцать вторым годом центр Петербурга перестали убирать. Лед, снег, мусор, который стали вывозить все реже, город, куда приезжают гулять и смотреть на нарядные витрины, вдруг выглядел каким-то…растерянным..

«Понятно, что на окраинах всегда были проблемы, особенно мое любимое Мурино, - говорит Лиза. - Но центр всегда был такой красивый. Ты приезжаешь, там гуляешь, все красиво, нарядно. А в двадцать первом году уже даже центр оставлял такое не очень приятное впечатление неубранного, неопрятного города».

Она тогда не знала, что смотрит на бюджетную ведомость. Знала только, что удивляется: ну как так?

«Видимо, весь бюджет уже шел на подготовку войны, а какая-то там уборка снега - это уже было не в приоритете».

Лиза - тату-мастер. Она уехала из России весной двадцать второго и с тех пор живет в Сербии: сначала Белград, теперь дом с участком за городом. У нее своя студия, ПМЖ и очень спокойный голос, которым она рассказывает довольно страшные вещи.

«Еще чуть-чуть поработаю, а потом займусь своей жизнью»

Питерская жизнь до отъезда - это ипотека и работа без выходных.

«В принципе, когда ты находишься в России, у тебя довольно высокие расходы. У нас очень много денег уходило на ипотеку, на все праздники мы всегда работали. У нас фактически не было выходных».

Об этом она жалеет сейчас больше всего: не о квартире и не о машине.

«Только в эмиграции мы как-то стали разделять: работа, отдых. Что отдых должен быть обязательным, что нельзя постоянно работать. Надо находить время на себя, на друзей, потому что потом этого времени может не быть. Нам все время кажется, что мы можем какие-то выходные с друзьями отложить, сходим потом. Появилось четкое осознание, что потом может не быть».

Три зимы перед ковидом Лиза и ее муж провели в Италии - единственный период, когда позволяли себе жить.

«Сейчас у нас до сих пор нет четкого понимания, какая страна нам больше подходит по менталитету. Я бы даже не сказала, что выбор страны связан с зарплатами. Это больше связано с темпом жизни».

Уезжать они собирались и раньше:  по учебе, накопив денег. Сначала надо было закрыть вопросы со здоровьем: брекеты, импланты, зубы. Планировали еще годик подкопить и выбирать вуз.

«Но в двадцать втором году стало понятно, что уже некуда тянуть. Что если там оставаться, все вообще может пойти по не очень хорошему сценарию, что мужа могут на войну забрать. И что там уже становится не очень безопасно находиться, потому что за любое высказывание на тебя могут написать донос. А я не такой человек, который будет молчать».

Они продали все. Квартиру, которую продавать не хотелось совсем, отдали дешевле рынка, и все равно она уходила больше года: в России ипотека под такие проценты, что покупателей почти нет. Купили ребята, продавшие жилье в пригороде.

Оставлять недвижимость в России Лиза считала неразумным, и формулирует это осторожнее, чем следовало бы: «Мне абсолютно непонятно, что в России сейчас будет происходить с собственностью и тех, кто уехал, и тех, кто не уехал. Скажем так, отношение у государства к собственности не очень трепетное».

Белградские магнолии

На Балканах они до этого не были ни разу и ехали с мрачными ожиданиями.

«Я боялась, что это будет какая-то мрачная страна. Что это будет реально как в фильме „Евротур“, где по Братиславе бегала собака с рукой в пасти», - смеется Лиза.

Приехали в апреле. Цвели магнолии.

«Я была приятно удивлена, что это очень милая страна, очень даже европейская. Она во многом напомнила по архитектуре Сицилию: там есть улочки, которые на Палермо похожи. Буквально весь город весной просто прекрасен, весь расцветает».

Думали, что временно, но оказалось надолго. И решающим оказался не климат и не цены, а то, что Лиза называет менталитетом: «Сербы сами по себе очень приятные люди, дружелюбные, воспитанные». В двадцать пятом году она ненадолго съездила в Воронеж и, по ее словам, лишь убедилась в правильности выбора: не потому, что где-то лучше или хуже, а потому что здесь ближе.

Единственное, что может заставить их уехать из Сербии, - гражданство, точнее, его отсутствие и полная неясность с перспективами.

«Хочется жить в стране, в которой ты имеешь равные права. Если ты официально работаешь, делаешь официальный вклад в страну, то хочется и в ответ что-то такое же получать. Уже достаточно пожили в стране, где нет никаких прав».

И, помолчав: «Хочется понять, как это - ходить на настоящие выборы…».

Воронеж, прошлое лето

В Россию Лиза с тех пор ездила, но не в Москву и не в Петербург, а в Воронеж, город, из которого уехала лет двадцать назад.

«Для меня было диким приехать в родную страну и увидеть на родных панельках надписи „убежище“».

Воронеж преобразился за эти годы, но не так, как хотелось бы. Военные плакаты с призывом идти воевать висят на каждом доме. 

«Кто ездил в Питер, говорит, что их там много. Они просто не были в Воронеже. Там реально каждая панелька». 

Мобильный интернет на улице не работал вообще: перемещаешься от вайфая до вайфая, такси можно вызвать только из дома. Однажды она застряла у мамы подруги, которая не знала пароля от собственного роутера, вызывала машину с трудом, потом долго искала таксиста во дворе, потому что навигация не работала ни у кого.

Также довольно заметным оказалось почти полное отсутствие молодых мужчин на улицах.

«Я видела, в основном, женщин, пенсионеров, подростков. Было очень странное впечатление о городе. Как будто мужчины просто пропали».

Сейчас Лиза, ее муж и их кошка живут в пригороде Белграда. Они купили дом с участком и неожиданно для себя выяснили, что грунт надо докупать: чернозема нет, все растет плохо.

«Я когда услышала, что землю надо купить, я такая: „Что?“ У нас была идеальная природа с идеальной землей. Ничего не происходит: ни землетрясений, ни наводнений. А буквально сейчас там люди рискуют каждый день, потому что дроны, иногда даже ракеты. Сделать такое из хорошей территории, из очень благополучной - это надо быть просто полным дебилом, чтобы просрать все, что есть».

Всю поездку на родину у нее было ощущение, что она попала в параллельный мир.

Машина у студии

Про то, что изменилось внутри, Лиза говорит неохотно и общими словами: что рассчитывать на себя они привыкли еще в России, что понимание «не пропадешь» появилось, но громких открытий не было. Дом, по ее словам, понятие размытое: и в России она не чувствовала себя дома настолько, чтобы теперь это оплакивать.

«Скорее, здесь я себя более комфортно чувствую, более спокойно. Не факт, что это чувство дома, но это реально чувство какой-то расслабленности. Ты спокоен, тебе не надо думать, о чем говорить».

А потом рассказывает мне историю, которая объясняет больше, чем весь предыдущий час нашего разговора.

В студию к Лизе пришла клиентка-сербка, хорошо говорящая по-русски. Пока делали татуировку, болтали и разбирали штраф, который пришел мужу: непонятно было, как его оплачивать. Лиза спросила, не сталкивалась ли та с таким. Не сталкивалась. И в этот момент у студии припарковалась полицейская машина.

«И она такая: „Давай у них спросим“. И первую минуту я такая: „В смысле? Мы пойдем спрашивать?“»

Спрашивать в итоге не пошли: сообразили, что это другое ведомство, разобрались сами. Но осталось вот это:

«Я поняла, что у меня прямо нежелание общаться с людьми в форме. Которому здесь абсолютно нет оснований. Это абсолютно нормальные люди, у которых можно что-то спросить. У меня это прямо внутреннее чувство тревоги вызвало, причем на базовом уровне».

Три года эмиграции, ПМЖ, собственный дом, свой бизнес - и рефлекс, который срабатывает раньше мысли.

Блиц

Как после Питера переносишь белградскую жару?

Не очень хорошо, прячусь все время. За городом попроще, там среди деревьев легче. Кондиционер есть, но мы его почти не включаем — это больше городская история. Первое лето за городом, и я прямо счастлива.

Ищешь ли ты творог и гречку, как положено эмигранту?

Мне повезло, что я не люблю ни то, ни другое. Ем иногда, потому что полезно. Но здесь все есть: ситан сир очень похож на творог, только не такой сухой.. Гречка тоже продается. Русских магазинов в Сербии много, дефицита никакого. Пельмени дороже, чем мы привыкли, но у меня к ним и любви нет: они ассоциируются с голодными студенческими годами, когда ты ешь пельмени и гребаные макароны, чтобы выжить.

По чему скучаю - по итальянской еде. Спасает Лидл: там часто бывают итальянские или испанские недели.

Правда ли, что цены на жилье в Сербии взлетели из-за россиян?

На первый взгляд так и кажется, но мы смотрели статистику: доля покупателей из России  что-то около трех-пяти процентов. Основные покупатели - сами сербы, которые стали возвращаться из Германии и других стран Европы, и молодые семьи, которым дали хорошие условия по кредитам. Плюс общемировой кризис. 

Мы просто живем в мигрантском пузыре, нам кажется, что нас очень много. Даже когда ходили на просмотры, сталкивались в основном с сербскими семьями.

Что изменилось в работе?

Материалы те же: краски в основном американские, на них работает большинство хороших мастеров. Проблема в наценке: из-за таможенных особенностей Сербии все, что идет из Америки и Европы, дороже минимум процентов на тридцать. С красками это можно пережить, а машинку я, наверное, буду покупать уже в Европе - там разница минимум триста евро при цене больше тысячи.

Сложнее было в начале. Эмигрантов из России тогда было еще немного, и большинство студий боялось работать с иностранцами - все отнеслись очень настороженно. Я решила: окей, буду работать сама. Так до сих пор и работаю. Единственное, что когда у тебя своя фирма, очень много бумаг и бюрократии, которую я не люблю совершенно.

Как обстоят дела с документами?

Мы приехали в неудачный период, когда ВНЖ выдавали на год, то есть каждый год подавались заново. Сейчас можно получить сразу на три. Мы уже получили ПМЖ: оно бессрочное, карточку надо менять раз в пять лет, бумаг гораздо меньше.

С гражданством пока непонятно ничего. С двадцать третьего года люди ждут, четкого ответа нет, только обещания. Смущает и отказ от российского: это дороже тысячи евро на человека, но еще пугает не цена, а то, что потом несколько лет остается лицом без гражданства. Случиться может что угодно - можно заболеть, может понадобиться лечение в другой стране, в Сербии не так много специалистов. Оставаться без паспорта, когда весь мир трясет, так себе идея.

Шенгена у нас до сих пор нет. Подавались в двадцать втором, получили отказ с формулировкой «не хватает документов», при том что комплект был полный, здесь уже было снято помещение под студию и открыта фирма. Мы подошли переспросить, и нам объяснили: видимо, консул считает, что вы хотите остаться во Франции.

Что бы ты сказала тем, кто сейчас думает: уезжать или нет?

Уезжать, пока есть возможность, потому что с каждым годом ее становится меньше. Законодательство ужесточается и у европейских стран:  даже Черногория, туристически открытая страна, куда никто и не думал, с ноября ввела визу. Про страны, которые стали выдавать визу на три дня, я вообще молчу. Будет только сложнее.

При этом легкой жизни в России ждать тоже не стоит. Кризис назревает: посмотрите, что произошло со складами Wildberries, сколько предпринимателей осталось в долгах, что происходит с бензином. 

И принимается куча репрессивных законов: там будет все опаснее людям, которые против войны и не согласны молчать. Если ты сейчас молодой человек в России, тебя могут забрать на войну. Погибает очень много восемнадцати-девятнадцатилетних, для меня это просто шок: люди еще вообще ничего в жизни не успели увидеть.

Отсидеться тихо, мне кажется, уже нигде не получится. Надо планировать свою жизнь и обязательно учить языки. У нас самих проблемы с английским, и это сильно усложняет жизнь. А в Сербии на английском говорят почти все: даже бабушки, даже продавец в киоске, который видит, что ты иностранец, и переходит на английский из вежливости. Многие знают три-четыре языка. Наверное, это связано с тем, что страна не закрытая: когда ты понимаешь, что можешь за двадцать евро уехать на выходные во Францию, у тебя есть стимул. Когда ты знаешь язык, у тебя больше возможностей и больше свободы.

А вернуться?

Я даже не знаю, насколько должна поменяться политика в стране и насколько должны поменяться люди, чтобы у меня возникло желание вернуться. Мне кажется, должно смениться поколение. Хотя бы одно: и то еще вопрос, сменится ли в хорошую сторону. Мы видим Советский Союз, который просуществовал семьдесят лет. Ждать семьдесят лет? Нет. Надо на новом месте думать, где строить свою жизнь.